"Сладко пахнет белый керосин"

Сладко пахнет белый керосин

Мой дорогой друг Виктор Смирин (1928-2003) до самого последнего года своей жизни томился загадкой, отчего это у О.Э.М.

...

Сладко пахнет белый керосин

...

Смирину не нравились абстрактные рассуждения о "сладости", он был уверен в конкретности "белого".

И вот, кажется, пришла разгадка, откуда не ждал.

"Феодосия" (Старухина птица, 1925). Цитата длинная.

"В одной из мазанок у старушки я снял комнату в цену куриного яйца. Как и все карантинные хозяйки, старушка жила в предсмертной, праздничной чистоте. Домишко свой она не просто прибрала, а обрядила. В сенях стоял крошечный рукомойник, но до того скупой, что не было ни малейшей возможности выдоить его до конца. Пахло хлебом, керосиновым перегаром матовой детской лампы и чистым старческим дыханьем. Крупно тикали часы. Крупной солью сыпались на двор зимние звезды. И я был рад, что в комнате надышано, что кто-то возится за стенкой, приготовляя обед из картошки, луковицы и горсточки риса. Старушка жильца держала, как птицу, считая, что ему нужно переменить воду, почистить клетку, насыпать зерна. В то время лучше было быть птицей, чем человеком, и соблазн стать старухиной птицей был велик.

Источник: http://mandelshtam.lit-info.ru/mandelshtam/proza/feodosiya.htm

Вот этот "керосиновый перегар матовой детской лампы" и есть, по-моему, прозаический брат сладкого запаха белого керосина. 


Комментарий Ольги Кушлиной:

Когда НЛО проводило первую конференцию о запахах, я на нее сделала доклад весом 8 кг, антологию запахов русской литературы. Белым (т.е. очищенным) керосином стали смазывать противни на хлебозаводах во время первой войны для экономии масла, и это был запах сытости. И все советское время так и делали. Я еще помню с детства этот удивительный вкусный запах, исходивший от огромных буханок серого хлеба, купленного где-нибудь в глубинке, где эта технология сохранялась. Перед конференцией дала понюхать МЛГ фрагменты доклада из рюкзака; дойдя до "Мандельштама" он так возбудился, что ретировался, сказав, что получил достаточно информации. Поверил. Запах корки хлеба с каплей керосина убедительнее моих слов - его он тоже помнил. У близоруких людей часто бывает обостренное обоняние - как у Анненского, например.

Весна вступила в свои права

Зима уступила свои права.
Весна вступила в свои права.
Весна уступила свои права.
Лето вступило в свои права.
Лето уступило свои права.
Осень вступила в свои права.
Осень уступила свои права.
Зима вступила в свои права.

Кто же отнял твои права,
садовая голова?

На дело Юрия Дмитриева

"Дело Дрейфуса Боится, Дело Бейлиса Боится"

Дело злится, злится, злится,
Дело Мастера боится?
Дело Гастева боится
Дело Зéрова боится
Дело Лившица боится
Дело Клюева боится
Дело Маркиша боится
.....................................
Отчего оно так злится?
Делу бедному страшны
Черепные их глазницы
И убыток для казны.
Но живые смотрят лица
С неприятной стороны.
Солнце, вон, пока не село,
Но предвидится закат:
Жертв своих боится Дело,
И дрожит, старея, кат.
………………………………
Оттого-то он и злится,
Злится, злится, злится, злится:
Дело мастера боится!
Дела каждая страница -
Все еще живые лица!
А вот судит их стервец -
С Красной площади мертвец.
Дело Дадина боится,
Дело Жукова боится,
Дело Котова боится.
……………………………….
И тебя, чекист-дурак,
Мы боимся, но – не так!

8 марта 2020

27 марта 2020 — первый приступ к коронавирусу

Когда говорят пушки, музы молчат.

Когда говорят музы, сороки молчат.

Когда говорят сороки, пчёлки молчат.

Когда говорят пчёлки, блохи молчат.

Когда говорят блохи, бактерии молчат.

Когда говорят бактерии, вирусы молчат.

Когда говорят вирусы, пушки молчат.

Когда говорят пушки, музы снимают кино.

Когда музы снимают кино, 

гейши кутаются в кимоно.

Когда гейши закутаны в кимоно, 

мужчинами завладевает Оно.

Когда мужчинами завладевает Оно, 

их вызывают в РОНО.

Когда мужчин вызывают в РОНО, 

значит, кому-то не все равно.

Когда кому-то не все равно, 

он уходит за это на дно.

Когда кто-то уходит на дно, 

на суше остаются не все.

Когда на суше остаются не все, 

больше места волку и лисе.

Когда больше места волку и лисе, 

мужчина вспоминает о женской красе..

Когда он вспоминает о женской красе, 

в предчувствии пира сбредаются все:

Музы, и пушки, и блохи, и волки,

Бактерии, гейши, сороки и пчёлки,

И только обиженный вирус молчит,

Имеющий бледный невидимый вид.

Он маленький - не разглядеть в темноте,

Да он и при свете не виден нигде.

Он НЕ ПРИГЛАШЁН! Из-за этого ада

Всегда актуальна, друзья, "Илиада".

27 марта 2020

О мертвых и живых поэтах

Живым-то поэтам не тесно:
выпархивают, выскальзывают к приблуде – той ли, другой ли.
А мертвым поэтам в могиле тесно:
выбор-то сделан – намертво приварены к этой юдоли.

Мертвым поэтам – раздолье:
лежишь, улыбаешься во всю ширь Венецианской лагуны.
А у живых поэтов дымится застолье.
И не заметишь, как слетел с колеса фортуны.

Мертвым поэтам не больно – лежишь в могиле
и не чихаешь даже от собственной пыли.
Живые поэты кричат от боли, да и мертвые, пока были живы, ныли.
Непонятно, кожу с них сняли, что ли…

сент. 2019

Воспоминание о гибели библиотеки Виктора Бокова

15:26, 7 декабря 2010

Двадцать первый век

Выживут ли книги в новые времена

Гасан Гусейнов 

Злоупотреблять выражением "двадцать первый век" начали еще в конце века двадцатого. Особенно у нас в стране, где строительством светлого будущего для всего человечества занимались аж с 1917 года. Одна моя радикальная одноклассница в середине 1960-х отзывалась на недовольство ее поведением со стороны пожилой общественности  так: "Гляди, бабка (или дед), в комунизьм не возьмем!" Угроза действовала безотказно: общественники, знавшие, что могли означать такие дискуссии в недалеком прошлом, ретировались, чтобы не вляпаться в политическую историю. Тем более, что коммунизм тогда намечался на 1980 год. Как бы то ни было, а 21-век начался не только без надежды на коммунизм, но и без советской власти.

И вот, на рубеже прошлого и текущего столетий возникло несметное множество фирм, журналов, издательств, в названии которых так или иначе замелькал этот самый XXI век. От него многие ждут инноваций, если кому-нибудь не нравятся слова новизна и обновление. Несколько дней назад на форуме, посвященном десятилетию портала Грамота.Ру, довелось мне послушать рассказы издателей словарей, внушавших аудитории, казалось бы, очевидную мысль: двадцать первый станет веком заката книжной культуры, какой мы ее знали последние пятьсот лет. Особенно, говорят, словари бумажные никому уже не будут нужны. Какой словарь сравнится по богатству с "Мультитраном" или с переводческой машиной "Гугла"?

Collapse )

Николай Глазков. 1949. Впервые опубликовано в 1989.

А чуть больше семидесяти лет спустя это стихотворение Глазкова воспринимается едва ли не как политическое, и адресовано оно, похоже, всей Москве или даже всей стране, родине-невесте...

Вступление в поэму

Темнотою и светом объята
В ночь июля столица Родины.
От Таганки и до Арбата
Расстояние было пройдено.  

Очевидно, очередная
В личной жизни ошибка сделана.
Ветер выл, смеясь и рыдая,
Или время было потеряно,  

Или так начинается повесть,
Или небо за тучами синее...
Почему ты такая, то есть
Очень добрая и красивая?  

Почему под дождем я мокну,
Проходя по пустынным улицам,
В час, когда беспросветным окнам
Непрестанно приходится хмуриться?  

Никого нет со мною рядом
На пустынном мосту Москва-реки,
Где чуть слышно ругаются матом
Электрические фонарики.  

Не имею ста тысяч пускай я,
Но к чему эти самые ребусы?
Почему я тебя не ласкаю
В час, когда не идут троллейбусы?  

Москворецкие тихие воды
Заключают какую-то заповедь...
Все равно ничего не поймешь ты
Из того, что, наверно, нельзя понять. 

Это я изнываю от жажды,
В чем нисколько меня не неволишь ты.
О любви говорили не дважды
И не трижды, а миллионожды!  

Мне нужна от тебя не жертва,
А сама ты, хоть замуж выданная.
Если жизнь у меня бессюжетна,
Я стихами сюжета не выдумаю!  

Эта мысль, хоть других не новее, —
Непреложная самая истина,
Ибо если не станешь моею,
То поэма не будет написана,  

Collapse )

На полях пандемии

Мы пока еще не знаем, когда кончится эта самая пандемия, да и кончится ли она вообще. Есть в ней что-то похожее на войну. Мне, например, люди, схваченные жандармами, кажутся военнопленными, которых захватили союзники ковидной оккупационной армии, ну, или коллаборационисты в некотором смысле.

А вот унесенные ковидом пока ушли как бы не до конца. Советский поэт Александр Твардовский написал об этом довольно длинную балладу, из которой привожу только первую часть.


В тот день, когда окончилась война

И все стволы палили в счет салюта,

В тот час на торжестве была одна

Особая для наших душ минута.

В конце пути, в далекой стороне,

Под гром пальбы прощались мы впервые

Со всеми, что погибли на войне,

Как с мертвыми прощаются живые.

До той поры в душевной глубине

Мы не прощались так бесповоротно.

Мы были с ними как бы наравне,

И разделял нас только лист учетный.

Мы с ними шли дорогою войны

В едином братстве воинском до срока,

Суровой славой их озарены,

От их судьбы всегда неподалеку.

И только здесь, в особый этот миг,

Исполненный величья и печали,

Мы отделялись навсегда от них:

Нас эти залпы с ними разлучали.

Внушала нам стволов ревущих сталь,

Что нам уже не числиться в потерях.

И, кроясь дымкой, он уходит вдаль,

Заполненный товарищами берег.

И, чуя там сквозь толщу дней и лет,

Как нас уносят этих залпов волны,

Они рукой махнуть не смеют вслед,

Не смеют слова вымолвить. Безмолвны.

Вот так, судьбой своею смущены,

Прощались мы на празднике с друзьями.

И с теми, что в последний день войны

Еще в строю стояли вместе с нами;

Collapse )

Леонид Мартынов. Проблема Перевода

***
Я вспомнил их, и вот они пришли. Один в лохмотьях
был, безбров и черен. Схоластику отверг он, непокорен,за
что и осужден был, опозорен и, говорят, не избежал петли.
То был Вийон.

Второй был пьян и вздорен. Блаженненького под руки
вели, а он взывал: "Пречистая, внемли! Житейский путь мой
каменист и торен. Кабатчикам попал я в кабалу. Нордау
Макса принял я хулу, да и его ли только одного !"
То был Верлен.

А спутник у него был юн, насмешлив, ангелообразен,
и всякое творил он волшебство, чтоб все кругом сияло
и цвело: слезу, плевок и битое стекло преображал в звезду,
в цветок, в алмаз он и в серебро.
То был Артюр Рембо.

И может быть, толпились позади еще другие, смутные
для взгляда, пришедшие из рая либо ада. И не успел спро-
сить я, что им надо, как слышу я в ответ:
- Переводи!

А я сказал:
- Но я в двадцатом веке живу, как вам известно, го-
спода. Пекусь о современном человеке. Мне некогда. Вот
вы пришли сюда, а вслед за вами римляне и греки,
а может быть, этруски и ацтеки пожалуют. Что делать мне
тогда? Да вообще и стоит ли труда? Вот ты, Вийон, коль
за тебя я сяду и, например, хоть о Большой Марго переведу
как следует балладу, произнесет редактор: "О-го-го! Ведь
это же сплошное неприличье". Он кое-что смягчить предло-
жит мне. Но не предам твоей сатиры бич я редакционных
ножниц тупизне! Я не замажу кистью штукатура готиче-
скую живопись твою!

Collapse )